Стояла Вадьинская земля, сиротела. Сколько лет прошло с тех пор, как замолчали её колокола, как потемнело и ушло в землю старое дерево Никольской церкви? А совесть-то — она ведь не дерево, она не гниёт. Грызла она нас: как же так, неужели и следа не оставим? Сами мы в художествах не сильны, рисуем — как кура лапой, стыдно и показать. Но нынче время такое: машина пришла на помощь, разум железный, нейросетью кличут.
Только не думайте, что легко оно далось. Машина — она ведь души не имеет, ей подавай чертежи сухие да описания архивные. Мы ей и так, и эдак, промпты на двадцать страниц расписывали, всю душу в эти буквы вкладывали. А она, окаянная, всё своё гнёт: вместо наших строгих северных «сухариков» по карнизу норовит резьбу вычурную пристроить да пропорции не соблюдает. Не понимает, что в нашей простоте — самая великая правда и есть. Упирается, делает по-своему, а мы её снова носом тычем.
И ведь дожали! Свершилось. Проступил из цифрового тумана подлинный лик храма в истинных размерах — двадцать девять метров в длину, строго по плану. Правда, без «сухариков»: мочи больше нет спорить, пошли на компромисс. Кто-то, может, и засомневается, глядя на колокольню. Скажут: «Отдельно ведь стояла!» Нет, милые, не верьте глазам лукавым. Колокольня хоть и не была в основной объём врублена, а сруб-то её к самому притвору примыкал, плечом к плечу стояли. А перед ней — паперть двукрылая, широкая, как душа северная. На реконструкции нашей только край её виден, но за этим краем — вся наша жизнь уходящая. Сохраним мы её.